Путиномика загнанной лошади

"Старый мир умирает, а новый мир изо всех сил пытается родиться. Настало время чудовищ".
Антонио Грамши

Пределы классических метрик

Сценарии и прогнозы на 2026 год Игоря Липсица и Владислава Иноземцева, опубликованные в Тhe Мoscow Тimes, обнажили проблему в понимании "классическими" экономистами содержательной составляющей экономики РФ. Липсиц предсказывает углубляющуюся "структурную деградацию", чертит траекторию опустошения целых отраслей и падения реальных доходов населения, вызванных истощением ресурсов в результате войны. Иноземцев, в свою очередь, фиксирует "управляемую стагнацию", при которой кремлевский режим нормализует дисфункцию, избегая полного краха и поддерживая равновесие.

Нам представляется, что анализ и выводы этих маститых ученых вращаются вокруг критически важной истины: налицо ограниченность описания путиномики в классических метриках. Опираться на показатели ВВП, инфляцию или торговые балансы для анализа системы, перестроенной для мобилизации и выживания, – значит рассматривать миражи путиномики через искаженную оптику. Отсюда оценки и прогнозы становятся похожи на картинки калейдоскопа: красиво, логично, но отношения к жизни не имеет. Расхождения проистекают не из официальной статистики или ошибочной триангуляции статданных, а из разных оценок ее достоверности – одна предполагает распад, другая – выживание. Это свидетельствует не о провале анализа, а о неспособности традиционных метрик описать путиномику.

Рост ВВП на 1%, зафиксированный в 2025 году при военном бюджете в 6-8% ВВП является неопровержимым доказательством того, что агрегированные показатели скрывают больше, чем раскрывают, поскольку они описывают фантомную ненормальность.

Диагностический инструментарий для милитаризированной автаркии

"Путиномика" (которую Иноземцев давно назвал смертономикой) – это не искаженная рыночная экономика, а мобилизационная автаркия, созданная для выживания режима и воспроизводства постоянных конфликтов, и она не служит развитию и процветанию общества. Для её диагностики необходимы другие метрики, предназначенные для измерения каннибализации ценностей, издержек адаптации и социального истощения.

Во-первых, доля расходов на ВПК в общем объеме производства значительно превосходит публикуемые цифры. Отслеживание доли добавленной стоимости и капиталовложений, направленных на оборону (ДДСиКНО), определяет истинный центр тяжести экономики. Данные за 2025 год это подтверждают: поскольку рост производства сосредоточен почти исключительно в секторе ВПК, его доля находится на верхней границе диапазона 40-50% от бюджетных расходов (сюда включается скрытое финансирование, доводимое через "госзадания бизнесу", не учитываемое в бюджете РФ). Этот показатель может объяснить, почему вялый совокупный рост сосуществует с переработками на производствах, и измеряет поворот экономики к одной-единственной цели смертономики – войне.

Во-вторых, коэффициент перераспределения ресурсов (КПР) мог бы количественно оценить каннибализацию ценностей, о которой говорит Липсиц. Рассчитываемый как отношение государственных расходов на войну (федеральных и региональных) к гражданским расходам на инфраструктуру, здравоохранение и образование, он превращает бюджетные документы в карту национальных приоритетов. Напомним, что в 2025 году расходы на нацбезопасность составили 12 триллионов рублей, а на социалку и иные обязательства государства – менее 10 триллионов. Федеральный бюджет 2026 года, в котором расходы на оборону и нацбезопасность составляют 8,7 % ВВП, а социальные и инвестиционные расходы сокращены, графически иллюстрирует расчеты государства: военный потенциал важнее долгосрочной жизнеспособности гражданского сектора.

В-третьих, внешняя устойчивость лучше всего измеряется коэффициентом проникновения параллельного импорта (КППИ) и связанными с ним затратами на адаптацию к санкциям. Эта метрика не ориентируется на объем импорта, а выявляет стоимость цепочек поставок, перенаправленных через третьи страны, такие как Казахстан, Кыргызстан, Армения, Турция, ОЭА и т.д. Постоянное санкционное давление пока не привело к обвалу импорта, но сделало его значительно более дорогим и сложным. При этом затраты на адаптацию, по консервативным оценкам, составляют 40-60% для критически важных технологических ресурсов. Это уже не импорт, а субсидируемая государством контрабанда, и её стоимость напрямую снижает производительность труда.

Наконец, внутренняя стабильность – это миф, если её не измерить должным образом. Индекс экономического буфера домохозяйств (ИЭБД, медиана сбережений для обеспечения основных потребностей в месяцах) и региональный индекс фискальной зависимости (РИФЗ, доля региональных бюджетов, поддерживаемая федеральными трансфертами) гораздо лучше могут показать уязвимости, нежели чем агрегированные данные о заработной плате. В 2025 году ИЭБД сократился до 3-4 месяцев на фоне стагнации реальных доходов, в то время как многие регионы зависели от Москвы на 70% своих расходов, что неуклонно расширяет систему политического контроля через фискальные каналы. Две другие метрики дополняют эту конструкцию.

Индекс истощения человеческого капитала (ИИЧК) способен отслеживать чистую эмиграцию специалистов, потери, связанные с войной, поскольку демографический спад отражает порочный круг социальной обратной связи, который упускают традиционные статистические данные о рынке труда. Острая и устойчивая нехватка рабочей силы в 2025 году является прямым симптомом этого явления, количественно демонстрируя, как экономическое и военное напряжение провоцирует утечку мозгов и демографическую яму, парализующие кадровый потенциал будущего.

Кроме того, индекс сравнительной автаркии (ИСА) нормализует ситуацию в РФ по отношению к другим государствам, находящимся под санкциями, таким как Иран и Венесуэла, и, возможно, КНДР. Этот индекс, может объединить такие факторы, как военная нагрузка, длительность санкций и траектория поведения ВВП, и позволит дифференцировать напряжение крупномасштабной "горячей" войны от хронической боли привычной изоляции. Это подтверждает, что путь развития событий весьма разнообразен: речь идёт не просто о выживании в условиях санкций, а об активном расходовании ресурсов для поддержания масштабного, разрушительного конфликта, и подготовки к новым. Такой взгляд позволит более точно применять новые санкции, и уточнить подходы по уже работающим, в том числе учесть взаимозависимость экономик Ирана и РФ, или КНДР и РФ. А на очереди – Китая и РФ... Следующая метрика показывает, как Кремль целенаправленно уничтожает будущее.

Перенос издержек на будущее

Если рассматривать путиномику не как экономику, ориентированную на рост, а только на выживание режима, то получается, что её главный ресурс – не инвестиции, не производительность и даже не рента, а будущее, системно закладываемое и проедаемое ради настоящего. Поэтому можно предложить индекс межпоколенческого разрыва (ИМП), который фиксирует не отдельные провалы в демографии, образовании или рынке труда, а интегральный процесс последовательного ослабления каждого следующего поколения по сравнению с предыдущим, который появляется не как побочный эффект кризиса, а как прямой результат государственной политики переноса издержек на будущие периоды.

Одним из ключевых элементов этого разрыва становится разрушение предпринимательской мотивации и среды, в которой вообще возможно воспроизводство среднего класса. Постоянные изъятия имущества, бизнеса и активов, расширение практики конфискаций, "временного управления", национализаций и квазинационализаций, ставших главным экономическим трендом – формируют не просто правовую неопределённость, а устойчивое ощущение безнадёжности долгосрочного планирования, необходимого для устойчивого бизнеса, который в такой системе перестаёт быть проектом развития и превращается в краткосрочную тактику выживания. Инвестировать, строить, масштабироваться и передавать дело следующему поколению становится иррационально, поскольку горизонт владения и контроля над результатами труда постоянно сокращается и зависит не от эффективности, а от степени аффилированности с государством. Конкуренция при этом искажается не рыночными, а политическими механизмами: выигрывают не те, кто эффективнее, а те, кто встроен в экосистему государственных холдингов и квазигосударственных структур – таких, например, как "Ростех" или "Росатом" и связанные с ним контуры госзаказов. Здесь самый лучший пример – "национализация" аэропорта "Домодедово", который за 8 месяцев внешнего управления был намеренно доведен до банкротства и продан Ротенбергам.

Для неаффилированного с властью бизнеса пространство выживания сужается. Без доступа к государственным контрактам, субсидиям и административному покровительству он оказывается в заведомо проигрышной позиции, что уничтожает саму заинтересованность в создании независимых бизнес-процессов, обрывает преемственность предпринимательских сообществ и лишает экономику слоя, который в нормальных условиях является носителем инноваций, институциональной памяти и межпоколенческой передачи навыков.

Этот же механизм работает и в сфере образования, но в ещё более долгосрочной проекции, где деградация проявляется не столько в качестве учебных программ или инфраструктуры, сколько в трансформации самой функции образования: оно перестаёт быть универсальным инструментом социального лифта и начинает обслуживать логику мобилизационной лояльности. Сокращение доступных мест для "обычных" абитуриентов и приоритетное зачисление "ветеранов" и членов их семей "по праву участия в войне" формируют новую систему неформальных квот, которая вытесняет часть талантливой молодёжи просто потому, что её биография не совпадает с биографией мобилизационного государства. И это совсем не похоже на "рабочие квоты" в институтах времен СССР. В результате образование начинает воспроизводить не способности и знания, а принадлежность к определённой социальной и военной траектории жизни гражданина, что неизбежно снижает общий интеллектуальный и профессиональный потенциал будущих поколений.

К этому добавляется ещё один слой межпоколенческого долга – полная милитаризация экономики как структурный выбор. Переориентация промышленности, кадров и инвестиций на военные рельсы может выглядеть рациональной в краткосрочной логике выживания режима. Но она неизбежно создаёт колоссальные будущие издержки, и переход к гражданскому, рыночному укладу – демилитаризация производства, переобучение кадров, перепрофилирование мощностей, восстановление утраченных цепочек добавленной стоимости по необходимости потребует ресурсов, которых у следующего поколения будет меньше, чем у нынешнего. Эти затраты не отражаются в текущей статистике, никак не измеряются, но именно они определяют глубину разрыва между настоящим и будущим.

В совокупности всё это формирует не просто стагнацию, а устойчивый межпоколенческий перекос: экономика, в которой не создаются новые средние классы, не воспроизводятся независимые бизнес-сообщества, образование теряет функцию отбора по способностям, а война становится главным социальным фильтром и лифтом. В такой системе каждое следующее поколение оказывается менее мобильным, менее защищённым и менее способным к автономному развитию, чем предыдущее, ведь речь идёт не о временном отклонении, а о накопительной, структурной деградации.

Управляемое истощение

В такой оптике прогноз на 2026 год превращается в детализацию устойчивого истощения мобилизационных ресурсов. То, что Иноземцев называет "амортизацией шоков", уже не "рыночная корректировка", а государственная стратегия преднамеренного истощения. Отмечаемая им бюджетная стабильность маскирует коэффициент перераспределения ресурсов, который, вероятно, приблизится к 1,7, что приведёт к ускоренному разрушению гражданской инфраструктуры (например, лифты в домах начнут падать) и снижению будущей производительности, о чём предупреждает Липсиц.

Стабильность рубля или искусственно заниженная официальная безработица скрывают дефицит бюджета домохозяйств, опускающийся ниже трёхмесячного уровня, и все больше становится регионов с ослабленной собственной экономической базой, зависящих исключительно от федеральной помощи.

ВПК, на долю которого приходится почти половина обрабатывающей промышленности, действует как субсидируемый государством конструкт. Его продукция, учитываемая статистикой как положительный вклад в ВВП, обречена на утилизацию на фронте (или попадает на склад), образуя порочный экономический цикл, создающий статистическую "активность" и одновременно уничтожающий ценные ресурсы, квалифицированную рабочую силу и технологии, не добавляющие в реальный ВВП, а пожирающие произведенные ценности.

Между тем, издержки адаптации к санкциям действуют как скрытый налог на каждое гражданское предприятие, подавляя инновации и гарантируя, что любое последующее восстановление будет непомерно дорогим. Провластные макроэкономисты даже бахвалятся эффектом низкой базы в инновациях и усматривают "преимущество в отсталости", неверно истолковывая взрывной рост телекомов и продуктовых сетей в 90-е и 2000-е годы (и выявляя везде где можно и нельзя "патриотизм бизнеса 2020-х").

Ситуацию усугубляет кризис, измеряемый индексом истощения человеческого капитала: эмиграция миллионов людей, потеря миллионов работников на фронте и углубляющийся демографический кризис, которые создают дефицит кадров, систематически подрывающий все гражданские сектора, от высоких технологий и медицины, до образования и высококвалифицированных услуг.

Это не просто стагнация – это активное, целенаправленное истощение человеческих и материальных резервов страны для обслуживания нынешних и будущих агрессий и войн.

Следует заметить, что никем не описан эффект "экономических комиссаров", этого прикомандированного ФСБ к бизнесу и госаппарату сословия, составляющего основу воспроизводства эффективных решений, сдерживающих обвальный распад путиномики. Это будет предметом нашего отдельного расследования.

Инерция усталости

Стратегическая траектория путиномики – не циклическое восстановление или традиционная синусоида "кризис-рост", а институционализированная усталость. Извращенная устойчивость системы может иллюстрироваться индексом устойчивости элиты (ИУЭ) – наблюдаемой преемственностью в обеспечении безопасности активов и образа жизни ключевых акторов бизнеса в условиях внутреннего дефицита. Эта динамика, являющаяся особенностью структуры системы, вероятно, сможет поддерживать "стагнацию по Иноземцеву" до 2030 года, предотвращая единовременный драматический коллапс, в том числе посредством жесткого контроля и репрессий ФСБ, и распределения минимальных ресурсов для предотвращения раскола элит и широкомасштабных восстаний а-ля Иран. Однако именно этот путь политической выносливости углубляет структурный распад, на котором акцентирует внимание Липсиц.

Каждый год интенсивного перераспределения ресурсов подрывает капитал страны в виде инфраструктуры, заводов и жилья, и снижает амортизационные расходы. Каждый год стремительного роста санкционных издержек усугубляет промышленную неэффективность и технологическую отсталость. Каждый год, количественно оцениваемый растущим индексом истощения человеческого капитала, подрывает долгосрочный потенциал страны, воспроизводя меньшую по объему, более возрастную и менее квалифицированную рабочую силу. Индекс сравнительной автаркии может подтвердить это, устанавливая для России более высокий показатель напряженности, чем для Ирана или Венесуэлы (они пока не ведут войн), именно из-за ресурсоемкого бремени текущих и планируемых активных военных действий.

Таким образом, путиномика политически устойчива, но экономически слаба, хотя и демонстрирует способность демпфировать политическую расплату, распределяя экономические потери, управляя дефицитом и используя оставшиеся резервы. Однако эта устойчивость не является созидательной, а всего лишь показывает скорость проедания наследия советской эпохи и "новой экономики 2000-х" – основного капитала, доставшегося Путину. Инструменты политического давления для внешних игроков вытекают непосредственно из этого диагноза: наиболее эффективными санкционными мерами являются не те, которые нацелены на фиктивный ВВП, а те, которые:

• увеличивают затраты на адаптацию к санкциям путем закрытия параллельных импортных маршрутов;
• ускоряют цикл обратной связи истощения человеческого капитала путем поддержки профессиональной эмиграции, и
• доводят коэффициент перераспределения ресурсов до нерационального уровня путем углубления потребности армии в ресурсах сверх возможностей государства по ее обеспечению.

Следующий индекс может количественно оценивать возрастающую стоимость репрессий для функционирования путиномики.

Сколько стоит удержание общества в "коридоре вынужденности"?

Если классическая экономика предполагает, что стимулы работают через рынок, то путиномика работает через принуждение (часто даже это не физическая, а ментально-психологическая "вынужденность") – и именно поэтому насилие в ней не побочный эффект, а фактор производства. Мы предлагаем ввести индекс управляемости насилия (ИУН) для общества, в котором репрессии подменяют экономические стимулы, страх регулирует поведение, а война выступает утилизатором продукции и жизней граждан. Но ключевой момент, который стоит измерять, это не "жёсткость режима" сама по себе, а стоимость управляемости: насколько дорого государству обходится удержание общества и элит в коридоре вынужденности, когда люди не "выбирают" лояльность, а принуждены двигаться по заданной линии, потому что альтернатива (часто тюрьма) становится экономически, юридически или физически непереносимой.

ИУН можно видеть по нескольким симптомам, которые важны не по отдельности, а как система удорожания контроля:

• рост численности силового аппарата и его доли в бюджетных приоритетах;
• расширение присутствия ФСБ и Росгвардии в регионах и сама логика строительства Росгвардии как отдельной мегаструктуры внутреннего подавления (с бюджетом 500 миллиардов рублей в 2025 году, что лишь втрое меньше расходов на образование и здравоохранение);
• рост мелких репрессий, которые нормализуют наказание и делают насилие повседневной административной практикой – от профилактик и административок, до доноса как привычной социальной технологии;
• снижение порога применения силы, когда государство всё меньше нуждается в "особых случаях" и всё больше действует по умолчанию, что снижает порог изъятия собственности и превращает собственность в условную категорию, которая держится не на праве, а на лояльности и полезности режиму.

Отнимая имущество, путиномика одновременно изымает экономическую энергию, сужает поле автономии и переводит гражданина или бизнес в режим вынужденной предсказуемости. Главный вывод здесь не в том, что репрессии "обеспечивают стабильность", это банальность, которой авторитарные апологеты прикрывают любые упрощения. Существеннее другое: если контроль над обществом требует всё большего количества силовых и карательно-судебных ресурсов, значит система не стабилизируется, а проедает управляемость.

Удорожание репрессий – симптом распада, потому что это означает рост внутреннего сопротивления, рост затрат на удержание и падение способности управлять через нормальные институты.

Да, государство может частично компенсировать эти затраты изъятиями имущества и перераспределением, но это лишь пиррова победа: вместе с собственностью оно изымает будущие инвестиции, инициативу, риск и предпринимательскую способность – то есть ещё сильнее ускоряет истощение той самой базы, за счёт которой оплачивается насилие, что превращает "самое холодное из всех холодных чудовищ" в уроборос.

Дискуссия в рамках новых метрик

При анализе путиномики уже недостаточно обсуждать значения намеренно искаженной статистики к разработке и применению показателей, которые могут количественно оценить истинные потери от автаркии – в физических единицах произведенных артиллерийских снарядов, ракет и дронов по сравнению с построенными школами, больницами, в теневых логистических надбавках, в количестве оставшихся месяцев сбережений и запасов продуктов домохозяйств и в человеческом капитале, потерянном из-за эмиграции или войн.

Чтобы понять и измерить путиномику, надо перестать оценивать её как обычную экономику, стремящуюся к росту и нацеленную на воспроизводство ценностей, поскольку на самом деле она лишь механизм уничтожения ценностей, и ее необходимо оценивать как политическое образование, осуществляющее долгосрочную мобилизацию, где все классические показатели становятся подчиненными единственной, первостепенной цели – сохранения режима, источник устойчивости которого находится в войне.

Путиномика может долго существовать в состоянии управляемого упадка, но эта выносливость не является стабильностью, а лишь механизмом долгосрочной деградации, при этом ее арифметика записывается не в процентах роста, а в темпах перераспределения ресурсов, истощения и адаптации, поскольку рассчитывает не процветание, а уменьшающуюся дистанцию между сегодняшним управляемым истощением и завтрашним крахом "путинского консенсуса". Поэтому ученым предстоит описать, спрогнозировать и дать рекомендации: какие действия, в какой последовательности, и какого масштаба будут реально истощать путиномику до того момента, пока она не надломится и не откажется от вечной войны, что и будет означать ее поражение и неуправляемый распад РФ. Метрики для такого анализа и предложены нами в этой статье.

Аарон Леа, Борух Таскин